ГлавнаяСправкаДостопримечательностиИсторияХуд. ЛитьеАльманахТуризмРыбалкаЛегендыПоэзия и прозаФотогалереяОбъявления

  Рейтинг@Mail.ru

 GISMETEO: Погода по г.Касли

 Рейтинг@Mail.ru

 

 

Ю.С. Попов

Участник Каслинского

литературного творческого Объединения,

с. Булзи Каслинского р-на.

 

Солдат-артиллерист С.В. Попов

 

В июле 1941 г. отца взяли на фронт, он попал в учебный 72-й артиллерийский полк на курсы механиков водителей тяжёлых арт. тягачей, а с октября по июль 1942 г. был радистом в 4-м гаубично – артиллерийском полку. По февраль 1943 г. в 234-м Артиллерийском дивизионе наводчиком 203-х миллиметровых пушек-гаубиц. До августа 1943 г. в 946-м стрелковом полку был командиром орудия 76-ти миллиметровой пушки. Завершил войну в 334-м гаубично-артиллерийском полку командиром 152-х миллиметровой пушки гаубицы. Демобилизовался летом 1946 г., отдав армии восемь лет, в звании сержанта с наградами: орденом «Красной звезды», «Славы 3 степени», медалями «За Отвагу», за «Оборону Ленинграда», за «Победу над Германией».

Был легко ранен в феврале 1943 г. в левую ногу, а в августе этого же года вновь получил ранение в ту же ногу, но тяжёлое. Так с осколком и жил, прихрамывал постоянно, осколок удалять было нельзя. Более полугода лечился в госпитале блокадного Ленинграда, через десять месяцев после выхода из госпиталя, вновь был ранен в правую ногу, но легко.

Весть о Победе застала отца в г. Штоббе в Восточной Пруссии. Шестого мая вышли из г. Данцига, там выступали перед солдатами московские артисты, пела Русланова. В г. Данциге отравилось и погибло сорок человек солдат от спирта - денатурата, черпали спирт котелками и касками и падали в спирт, так как спиртохранилище было в бетонном складе, и цистерны простреливали из автоматов каждый для себя, спирт лился рекой: пей, не хочу, славяне! И напились. Отец тоже попробовал досыта, но пронесло, остался жив. Пройти такую бойню, уцелеть от пули и сложить голову в луже спирта-денатурата, абсурд! Но молодость брала своё, ведь им было всего лишь за двадцать.

На Ленинградском фронте отец участвовал в боях на Карельском перешейке, река Вуокса.

Река эта с болотистыми и низкими берегами. Я буду говорить от первого лица так, как рассказывал отец про этот бой: - Река с мутной, коричневой, настоянной на торфе водой, протекает среди полей, кустарников и множества гранитных валунов в юго-западной части Карельского перешейка. Летом 1943 г. 23-я армия прикрывала Ленинград с северо-запада, осаду держали финногерманские саттелиты, упорно сопротивлялись. Мы закрепились на южном берегу реки.

Пушки пришлось в основном перетаскивать на себе, так как ни о какой тяге, даже конной, и думать было нечего, болото, кочки, топь. Июль, солнце круглые сутки не уходит с небосвода, жарища, болотный гнус, который даже оптику у орудий забивал и нас достал до крови. Первые два дня мы стреляли через реку интенсивно, были снаряды, были все живы, но к исходу вторых суток нашего пребывания на этом берегу, нас обработала авиация противника, да так, что из четырёх орудий в батарее осталось одно и семь человек обслуги, остальные все полегли. Мы собрали всё, что осталось из боеприпасов в батарее, перетянули к своему орудию и приготовились к последнему штурму. Рация у нас уже не работала, связи со своими никакой, ни продовольствия, ни подкрепления нет, только болото сзади. И вот, утром третьего дня финны попёрли с намерением форсировать реку и занять плацдарм на нашем берегу. Не менее батальона пехоты двинулось по ржаному полю, поле ожило от ползущих солдат, мы открыли беглый огонь шрапнелью, с флангов заговорили уцелевшие орудия соседних батарей. Стреляли долго, пока были снаряды, ствол орудия раскалялся докрасна, после каждого разрыва снаряда на участке, где рассыпалась шрапнель, всё живое прекращало существовать, голая земля и трупы врагов.

Атаку мы отбили, израсходовав последний снаряд, а дальше не знали, что будет, стрелять больше нечем и почти некому. К полудню потянул ветерок с неприятельских позиций, понесло таким трупным запахом, что пришлось намочить портянки и обмотать лицо, дышать от вони было нечем, и убежать не убежишь, стреляют с того берега и довольно метко, наверное, снайпер бил. К вечеру четвёртого дня над нами прошли наши самолёты и, через несколько минут, из глубины обороны противника донеслись звуки взрывов, горизонт заволокло дымом, мы воспрянули духом, хотя положение наше было тяжким.

В батарее из оставшихся семи человек, трое ранены, все вымотанные до предела, грязные, голодные, еле передвигаются. Мы не теряли надежды на помощь и приказ выполнили. Вскоре подошли наши подразделения, сходу форсировав реку, ушли вглубь перешейка. Нас отвели на отдых и формирование. Все оставшиеся в живых были представлены к правительственным наградам. За этот бой я был награждён орденом «Славы 3 степени», самая высокая солдатская награда, приравнивалась в старой армии к «Георгиевскому кресту». Воевали мы, в основном, не только за медали и ордена. Дан приказ - выполняй. Надеялись все остаться в живых, на лучшую жизнь, вернуться домой.

А вот орден Красной звезды я получил, - рассказывал мне отец в следующий раз, находясь в настроении, и когда был расположен к беседе.- Это уже было в Польше, наш артиллерийский полк продвигался в первом эшелоне наступающих войск 2-го Белорусского фронта, под командованием маршала Рокоссовского. С боем входили в старинный г. Данциг. К этому времени мы уже расстались с лошадьми, которые были основной тягловой силой в артиллерии, и полностью пересели на американские машины «Студебеккеры» или по-нашему просто «студара», поставляемые нам союзниками по «ленд-лизу». Сбив ожесточённое многодневное сопротивление фашистов на городских подступах, мы, с ходу миновав окраины, вошли в город с узкими, опрятными, выложенными брусчаткой улицами. По уцелевшим от бомбёжки зданиям можно было судить о его высокой культуре, великолепной архитектуре и ухоженной красоте этого старинного города.

Я, как и положено командиру орудийного расчёта, находился в кабине тягача. Ехали на хорошей скорости и забылись на минуту - другую, увидев так близко Европу, всё до мелочей было интересно. Среди развалин красовались остатки красивейших клумб с мраморными вазонами, уцелевшие чудом декоративные деревья имели замысловатые формы, витрины магазинов, когда- то зеркально блестящие, теперь зияли провалами, обнажая богатое внутреннее содержание. За всем этим рассматриванием мы и не заметили, как оторвались от своих. Въехали на ещё не освобождённую от немцев часть города, но поняли это слишком поздно, когда перед машиной в ста метрах появился бронетранспортёр со свастикой на борту, за ним второй, третий!..

Разворачиваться и удирать было уже поздно, нас заметили, но, видно, пока принимали за своих. Развернуться на такой узкой улице, на трёхосной машине с орудием на прицепе - нечего и думать. Шофёр быстро повернул машину на тротуар, помню, как я вылетел из машины и заорал диким голосом, конечно, от страха: «Орудие к бою!». Расчёт сыпанул из кузова, они ничего и не подозревали, сидя под тентом, но натренированные до автоматизма, подстёгнутые близостью опасности, в считанные секунды развернули орудие и открыли огонь по движущимся броневикам, а что оставалось делать? Видно по улице, расположенной перпендикулярно нашей, отступала моторизированная немецкая часть.

Бронетранспортёр загорелся с первого снаряда, пехота начала выскакивать и стрелять из автоматов по нам. От второго выстрела стреляющие укрылись за зданиями, остались убитые или нет, я не видел, но автоматный огонь прекратился. Объезжая горевший бронетранспортёр, в прицеле появилась самоходка артиллерийская «Фердинанд», которую мы подожгли, тут же, с третьего снаряда. Больше стрелять нам не пришлось, так как в следующий момент, от выстрела вслед идущего самоходного орудия, от нашего студера полетели щепки - стреляли болванками; вторая болванка угодила в основание ствола нашей пушки. Ствол отлетел от казённой части с лёгкостью детской игрушки. Мы вначале не поняли, что загремело, катясь по булыжной мостовой. Оказывается - наш ствол, подпрыгивая и гремя, покинул своё место. Мы всё это наблюдали уже от стены дома, куда кинулись после того, как «студер» был накрыт, бросившись под ближайшую арку ворот.

Тут я получил сильный удар кирпичом в голову от болванки, попавшей в свод ворот, - вылетел обломок кирпича, который и попал в меня. В глазах потемнело, я потерял сознание, ребята подхватили меня и вытащили во двор, где мы и укрылись от вражеских снарядов. Кроме меня больше никто не пострадал. Мы дворами, через какое-то время, вернулись к своей батарее, которая заняла позицию на несколько сотен метров сзади нас. Комбат был в ярости, подступил с криком и матом, угрожая пистолетом, обвиняя нас в желании сдаться немцам: «Под трибунал пойдёте все, сукины дети!» - таков был приговор. Горько бы нам пришлось, попробуй, докажи, что ты не специально увёз и бросил материальную часть, а сам, спасая шкуру, убежал, если бы не замполит, который находился где-то на этажах во время нашей баталии и в бинокль всё наблюдал. Он, остановив комбата, задал нам вопрос:

- Почему же вы так рискованно выскочили вперёд?

- Засмотрелись на здешнюю красоту, товарищ капитан, вот и проехали лишнее!..

В углу кузова брошенной нами машины, осталась прикрученная проволокой молочная фляга с самогонкой, об этом замполиту, а тем более комбату, не было известно. «Вот, теперь будете топать в пешем строю, - продолжал капитан - а то, что не растерялись и действовали храбро, буду писать «представление» за подожжённые немецкие самоходки…». Мы были счастливы, что всё так обошлось, что и трибунал не грозит, и орудие, бог даст, получим новое. Привыкли за войну к своей специальности, трудно было расставаться с пушкой, которую на лошадях возили и на себе носили, всякое случалось, а теперь вот какая силища - студер, можно ли об этом не мечтать. И как бы они не были хороши, тягачи да пушки, все ждали скорейшего завершения осточертевшей войны.

Комбат ещё долгое время грозился отправить нас на гауптвахту, он-то догадывался, почему мы оказались не там, где надо быть, с пьяных глаз заехали. Но угрозы его так и не сбылись. К утру в город пришла балтийская вода - немцы взорвали дамбу. Освобождение города мы завершили в нашем строю, по пояс в солёной морской воде. Вскоре получили новую 82-х миллиметровую пушку, с которой не расставались до Дня Победы. За взятие г. Данцига многие были награждены орденами и медалями, в том числе и весь наш расчёт. За этот бой я получил орден Красной Звезды.

Домой отец пришёл в июле 1946 г., вот тогда я впервые увидел своего отца, мне уже было почти восемь лет, до этого представлял его только по рассказам старших. Молодой красивый мужик, с русым вьющимся чубом, в погонах сержанта, с орденами и медалями на выцветшей гимнастёрке, сидел за столом в дедовом доме, в окружении родных и соседей. Меня пропустили к отцу, а я и не знал, что надо его называть папкой, стеснялся незнакомого человека, не понимал, что кто-то ещё есть из мужиков, кроме деда, родной и близкий человек. Война. Мужики выпили, вспомнили тех, с кем уходили на фронт, с кем довелось встретиться там, на чужбине, кого потеряли. Появилась гармонь. Жизнь брала своё: пели и плясали, кричали и плакали, смеялись и пели, каждый, сознавая, что выжил, выстоял эти страшные годы на фронте и в колхозе, полуголодные и раздетые на лесозаготовках в Урале, и на машине, за рычагами боевой машины на поле брани, и за штурвалом «Сталинца» на хлебном поле. Всю свою историю Россия рыхлит поля да поливает их потом и кровью.

Вернулся отец вновь в ту избушку на два окошка, откуда и уходил пять лет назад. Понадобились столбы для ворот, так как старые подгнили. Отец выпросил лошадь на бригаде, и мы поехали в лес к «Чапурову балагану» за брёвнами.

По лесу долго ездили, рубить с корня нельзя и, наконец, нашли, валяющиеся на просеке, три бревна длиной метров по пять, видимо зимней рубки, смола уж на срезах засохла. Стали грузить. Отец снял заднее колесо с телеги и поручил мне его надеть на ось в тот момент, когда он после того, как закатит с тяжом бревна на телегу к противоположному колесу и поднимет телегу, я должен быстро подкатить колесо и надеть на ось. Лесины тяжёлые, долго пришлось возиться ему с этими брёвнами, наконец-то, загрузили и привязали крепко с «клечками», только хотели ехать, а тут навстречу выезжают на ходочке лесные чины: «Стой!».

Отец остановил лошадь, ждём. Нижний чин выскочил из ходка, подбежал к нашему возу и закричал на отца «Воруешь лес! Под суд захотел?». Пальцем потрогал срез на бревне, убедился, что рубка старая и распорядился - «Сгружай немедленно, пока мы тут ждём!».

Отец стоял перед ним приниженный, в виноватой позе, в гимнастёрке со следами от снятых неделю назад погон, упрашивая лесное начальство разрешить взять бревёшки, ворота починить и т.д. И снова: «Под суд захотел? А ещё воевал, служил и не стыдно воровать?». Вот и всё. Сгрузили, домой вернулись на порожней телеге. А бревёшки эти, наверное, сгнили. Отец ругался: «За что я воевал, ответь мне, Юрка?!». А Юрке было почти 8 лет, что я мог ему ответить, чем помочь?! Шел 1946 год.

На фото: Попов Степан Васильевич Фото Попова М.С.1980 г., с. Булзи

Фото № 23.

 

Фото № 24.

 

сауны новосибирска