ГлавнаяСправкаДостопримечательностиИсторияХуд. ЛитьеАльманахТуризмРыбалкаЛегендыПоэзия и прозаФотогалереяОбъявления

  Рейтинг@Mail.ru

 GISMETEO: Погода по г.Касли

 Рейтинг@Mail.ru

 

 

  И.И. Кочергин, г. Касли

Воспоминания Ивана Ильича

(На дне Карачая)

 

Я решил описать небольшой кусочек земли нашего края, вспомнить – каким этот край был 50-75 лет назад. Речь пойдет об озере Карачай и территориях, по которым прошелся восточный след радиации от взрыва 1957 г. на «Маяке».

Касли – край сорока озер, а дело дошло до того, что вода этих озер отравлена. А когда-то леса и озера были полны живности, на глухарей охотились на Прямой Пристани, косачиные тока были на Буянчике, за козлами не надо было ходить дальше озер Карабутяка и Светленького и горы Пуржихи. Что касается уток, то за ними не надо было ходить дальше Прямой Пристани и Семинкиных островов. Причем, стреляли в те времена не по одной утке, а ждали, когда сплывутся по 5-10 уток, чтобы оправдать выстрел.

Для наглядного представления о том, какой была природа и жизнь в нашем крае 50-75 лет назад, остановлюсь на конкретном примере нашей семьи и тех людей, которые жили в те времена. Хочу описать, что скрывается на дне сегодняшнего Карачая и на землях Восточного следа.

Сегодняшний охотник уничтожает в лесу все, что шевелится и летает. Может быть, узнав, каким богатым был наш край, охотник не поднимет руку, чтобы стрелять по последнему. Надо же что-то оставить после себя. Лес без дичи – мертвый лес. Лес, где предупреждают: «Не собирайте ни грибов, ни ягод» – не вызывает восторга своей красотой и шумом.

Когда я бывал в Каслинском музее художественного литья, ко мне там неоднократно обращались с просьбой написать что-либо из истории родного края, что и побудило меня взяться за перо.

Семья.

Семья наша жила  в Каслях, по ул. Шелегова (ныне Ломоносова). Кочергиных было два сродных брата: Кочергин Илья Петрович и Кочергин Захар Тимофеевич. Два дома, каждый на три окна, стояли рядом (15 соток для одного хозяйства).

Мой отец – Илья Петрович и его отец Петр Яковлевич являлись кадровыми рабочими демидовского чугунолитейного завода. Дед и прадед работали на этом заводе еще в те далекие времена, когда он еще был железоделательным, и вырабатывал кричное  полосовое железо. Ковалось оно на вододействующих молотах. Движущей силой была вода. Прадед и дед были кричниками. От завода им было выделено место для дома и пашня.

Отец мой всю жизнь проработал чеканщиком на заводе, из Каслей никуда не выезжал, далее Кыштыма и Маука нигде не был.

Наш дом был на три окна. Представлял он собой сруб из бревен 6 х 7 метров. Внутри дома один угол занимала русская печь – основа жизни дома, где пекут, варят. Эта же печь обогревала весь дом. От печи до противоположной стены – полати. Напротив печи, в противоположном углу, стояла кровать прикрытая занавеской. В правом переднем углу находились стол и божница. От печи левый передний угол был отгорожен переборкой без двери. Это была, т.н.  с е р е д а  с одним окном на улицу. Остальные два окна приходились на избу.

К дому были пристроены крыльцо и чулан. Дом был окнами на запад. Вход в дом с правой стороны, сначала на крыльцо, а затем – дверь в дом. Как зайдешь – слева печь, справа – кровать с занавеской. Над головой – полати, впереди передний угол – стол и божница, слева – середа.

Из обстановки в доме были: посудный шкаф и «горка»  сундуков, которая стояла у кровати.

Семья у моего деда состояла из двух сыновей (мой отец и его брат Александр) и трех дочерей. Дочери были выданы замуж. Дядя Александр умер молодым.

К 1917 г. в доме остались наша семья и дедушка Петр Яковлевич. Наша семья состояла из восьми человек: мать, отец, три дочери и три сына. У матери было 12 детей. Однако, только шестерым суждено было остаться в живых.

Как же мы располагались при одной кровати на девять душ.  Полати – это было царство для детей, отец с матерью спали на кровати, дед – на печи. Для взрослых постель – на полу, на кошме. Подушки и тулуп вместо одеяла. Всем хватало места. Случалось, что приезжали знакомые на базар и останавливались у нас. Лошадей устраивали во дворе, сами ночевали в избе, на полу.

Наш дом располагался огородом в болото, сразу же за забором росли камыши. Для нас составляло большое удовольствие  лазать по этим камышам и качаться на их корнях. Неподалеку была кузница Кобелева, она располагалась у него за огородом. Дом Кобелева был от нас через дом. Рядом с нами жил Кузнецов Михаил Сергеевич, который работал уставщиком литейного цеха (по теперешним меркам – начальник цеха).

С правой стороны – дом дяди Захара, а с ним рядом – дом Закаляпиных. Напротив жили Сорокины, по-уличному – Манаховы. У них два брата. Старший – Семен, средний – Николай, младший – Петр (кузнец), все – Ивановичи.

Соседи знали друг о друге все в мельчайших подробностях: кто чем занимается, что собирается делать. Жили как бы одной семьей. У Сорокиных тоже было поделено место между домами, каждый из них имел свое хозяйство.

На пашне.

Пашни были у нас, у братьев Сорокиных, у Закаляпиных. У Кузнецова Михаила Сергеевича земли было немного, на берегу оз. Касли, у Кисегачской плотины. Там у него был и покос. Наша и Сорокинская пашни были около оз. Урускуль. Каждая семья обрабатывала пашню своими силами, – имели лошадей, инвентарь, скот и покосы.

Проблема того, как прокормить рабочих Каслинского завода разрешалась путем надела пахотной землей в районе Елани (степь).

В Каслях принято делить окружающие город земли: то, что расположено на запад – это Урал, а то, что на восток – Елань. В Урале пахотных земель не было, были только покосы. В Елани же хватало и пахотных земель и покосов. Сколько приходилось пахотных земель в среднем на одно хозяйство – сказать трудно. У нас, к примеру,  было 10 десятин, у дяди Захара – 4 десятины, у Сорокиных – по 5 десятин на брата, у Закаляпиных – 3 или 4 десятины на берегу оз. М. Касли, у Кузнецова М.С. – имелось  около 3 десятин. Это те земли, где я бывал не раз в детстве.

Весной к севу готовились заранее. Прежде всего, подкармливали лошадей, следили, чтобы у них всегда был корм, и давали овес. У нас было две лошади: Гнедко и Кобыла. Гнедко моя мама звала Сынкой. Кобыла получила от нас прозвище Крокодил. Почему она «Крокодил» – рассказу позже. Это были очень умные, трудолюбивые и смирные лошади, пожалуй, даже добросовестные. Родились они от Чалой Кобылы, взятой у иткульского татарина. Стало быть, порода самая простая, лошадиная. Когда наступал день выезда на сев, заранее все грузилось на телеги: сено, семена, бороны и т.д.

На пашне у нас был балаган из плетня, сверху покрытый дерном и с чувалом*. Двери не было, скорее всего она не нужна была, поскольку зимой мы там не жили, да и осенью, как только убирали хлеб, уезжали и редко там бывали.

Первый раз на посевную отец взял меня в возрасте 7 лет. Я еще в школе не учился. Дорога на пашню проходила по улице (ныне ул. Куйбышева), выходила на городской выезд. Там стоял кордон, деревянный дом лесника, а напротив – белая часовенка с куполами (маленькая «церковь») и тут же с левой стороны дороги – горка с большими серыми камнями, выходящими из земли.

Далее был выгон – большое открытое поле. Дорога шла в очень пологую гору. Сначала слева был так называемый «Новый заводчик» (сейчас там колония). На открытом месте, на небольшой горке со времен гражданской войны остались окопы. Далее дорога разделялась. Левая шла на Алабугу, а наша дорога – на Урускуль.

Пространство между дорогами и далее влево до оз. Б. Касли – все было выгоном, где пасли два табуна коров. Вдаль выгон продолжался  до «Челябской» дорожки.

С правой стороны дороги за горкой – оз. Курташи, затем болото и заимка. Когда поднимаешься в гору (где сейчас свалка) – были там две лужи, здесь всегда плавали утки. За «Челябской» дорожкой справа было Б. Травяное озеро. Про него говорили, что дно у него выстлано дробью, так много на нем охотились и стреляли дичи. А дичи там было видимо-невидимо. Гуси и утки всех пород.

На берегу  оз. Б. Травяного была пашня и заимка. С левой стороны заканчивался выгон, и начинались пашни. Сначала Волеговы  пашни, затем Сорокиных, полоса дяди Захара, покосы и оз. М. Травяное. Здесь начиналась наша пашня.

С правой стороны дороги была пашня Макарыча, затем пашня дяди Захара и наша Большая полоса. Наша земля граничила непосредственно с землей урускульских татар**. По границе проходила канава – на ней плетень. На дороге были ворота, который всяк проезжающий сам открывал и закрывал. С левой стороны была избушка Екимовых. Они поселились позднее и их полосы разрабатывались на свободных местах. У них был колодец с хорошей водой.

Озеро Урускуль с соленой водой – круглое, как тарелка, с очень пологими песчаными берегами. Вокруг озера – лес. Только с восточной стороны к самому берегу подходят камыши, что очень удобно для охоты. Помимо гусей и уток были здесь и лебеди.

Главной достопримечательностью Урускуля было то, что в нем было очень удобно купаться: пологое дно, мягкий песочек, ни одного камешка – если по-современному, то «пляж первого класса». Озеро не очень глубокое и вода на мелких берегах хорошо прогревается. Мы часто бегали туда купаться. Озеро открытое, все на солнце, берега чистые. Раньше в нем водилась всякая рыба, потом остался только карась, а позднее (в 50-е гг. XX в.)  был запущен и прижился карп.

На берегу Урускуля расположились две деревни: Салтыкова (на южном берегу) и Урускуль (официальное ее название, кажется, Галикаево) – на северных берегах. Северный берег Урускуля высокий, ровный. Деревня в одну улицу, огибает берег. Дома в ней расположены в два ряда. Как водится, маленькие татарские хибарки, а за ними – большие огороды.

В Урускуле была мечеть, и что удивительно – трехэтажный деревянный дом, принадлежавший Иганьше, он же и мулла, имевший табун кобылиц для кумыса и трех жен.

В старой березовой роще в конце деревни было кладбище. Характерным для татарских деревень является то, что старый лес был только на кладбище, с грачиными гнездами, а вокруг деревни – мелкий березовый лес с кустарником.

Это происходило потому, что у татар в обычае на зиму дров не заготавливать. Печи топят сырым березняком, на растопку идет плетень: зимой сожгут, а весной снова заплетут. За дровами идут в лес перед тем, как нужно топить печь. Дома у них были небольшими. Примерно половину дома занимали нары. Они располагались в передней части хаты от стены до стены. Справа нерусская печь, от стены в печь вмазан котел, с другой стороны – железная печка для обогрева.

Спят всей семьей на нарах головами к стене, а ноги к ногам. На день постели и подушки складываются в сторону к стене. Нары теперь служат столом, где едят и пьют чай, за «столом» сидят «ноги калачиком», посредине самовар.

Деревня Урускуль тянулась по берегу примерно на версту. Летом была обычной картина, когда многие дома разбирали, перетряхивали и снова собирали. Дом крыли дерном, готовились к зиме.

Татары в татарских деревнях делились на коренных башкир и припущенников. Коренные башкиры имели надел земли в сорок десятин на душу. Было и так, что некоторые из них точно не знали границ своих земель. Тогда обращались к мулле, который мог приблизительно указать их землю.

Урускульские коренные башкиры пахотную землю и покосы сдавали в аренду каслинским мужикам. На этих землях были «заимки». Русские здесь селились по несколько семей в одном месте. Такими заимками по дороге на «Челябу» в сторону Шарынкуля были: заимка на южном берегу Кажакуля (там, где сейчас «Ворошиловск»),  Купцовские заимки около оз. и дер. Шаранкуль (в этих заимках были братья Купцовы, семьи Столбиковы и Плотинновы), заимки на берегу реки Теча.

Это были хлебосевы заимошники. Основной их дом был в Каслях, а заимка – это что-то типа фермы. Примерно также строились отношения татар с кыштымскими хлеборобами.

По дороге в сторону «Челябы» были расположены деревни Урускуль, Кирпичики, Пимик, Алабуга. На северном берегу оз. Кажакуль – русское село Кажакуль, на южном берегу оз. Урускуль – дер. Салтыкова, у оз. Бердяниш – дер. Бердяниш.

Между нашей пашней и урускульскими землями проходила дорога. За многие десятилетия отношения русских с татарами были весьма дружественными. Когда приходилось встречаться с татарами и выяснять, кто есть кто, то говорили: «Илюхин парень». Был ответ: «Тогда ладно, остальное все ясно». Такие отношения сохранялись вплоть до 1957 года. Мне приходилось много охотиться на их землях, а после войны я своих пчел ставил у башкир в деревне, на огороде у Салима. Без всяких проблем. За пользование его огородом и охрану пчелиных домиков я ему платил 10 рублей с домика. Это как-то укладывалось в его домашний бюджет. Бывало, весной он приходил ко мне и спрашивал, буду ли я ставить у него пчел. Когда договаривались, – я ему выдавал аванс.

Хочется отметить дружелюбность и гостеприимность татар. Когда возвращался с гусем на заимку, около нее встретил двух русских мужиков и пиминского татарина Муртазу. Когда подошел к ним, пролетели две кряковые утки и селезень с серухой. Сели примерно в полверсты на лужу. У Муртазы разгорелся охотничий азарт. Настаивает, чтобы я сходил за этими утками. Я отказался и дал ему свой «Бердан» и два патрона про запас. Он побежал. Через некоторое время раздался выстрел. Возвращается Муртаза и подает мне ружье и селезня. Селезня я не взял. Говорю, что раз ты убил, то он твой. Рад был Муртаза, что метко выстрелил и оказался с добычей. Позднее, еду как-то домой через Пимик. Смотрю, Муртаза из дома бежит, зовет чай пить. С тех пор мы стали с ним друзьями.

Возвращаясь к теме о моей первой посевной, в тот раз мы поехали с отцом вдвоем. Я уже мог свободно ездить верхом на лошади и управлялся с ними. Мог их поймать, запрячь и сделать все остальное. В то время мне уже было 7 лет. Старший брат Алексей учился, а младший Колька – еще был совсем маленький, сестры – не в счет.

Первые два дня погода была хорошая и мы управлялись с севом свободно. Основной моей задачей было боронить посевы. После того, как отец засевал участок полосы вручную из лукошка, нужно было заборонить зерно, чтобы не склевывали птицы. Я усаживался на Гнедка, а Крокодила «привязывали» к бороне. Нужно было ездить по полосе из конца в конец. Отец мне объяснил, как надо заворачивать и снова идти по новому следу. Отец оставался на месте, чистил бороны. И так целый день.
Хоть я и ездил на Гнедке, но за день уставал. Временами меня подменял отец, а я «отдыхал». Разве можно было усидеть на месте, когда вокруг столько соблазна. Тебя постоянно окружает сплошной щебет птиц, а жаворонки так и висят над головой. Можно было сбегать в болото к берегу оз. Травяного, посмотреть там уток и попугать гусей. У оз. Травяного были большие открытые поляны на целую версту. Вот и бежишь от стаи к стае, спугиваешь гусей. А утки были не в счет, их было видимо-невидимо.

Однажды Гнедко решил схитрить. Видимо, ему надоело работать каждый день. Лошади паслись, отдыхали на покосе. Время полдень. Отец послал меня за лошадьми, пора было запрягать. Я взял уздцы, подхожу к Гнедку, а он прижал уши и на меня. Я отбежал, постоял немного и опять к нему. Он снова прижал уши и опять на меня. Вернулся я к отцу ни с чем. Он мне и говорит: «Ты не бойся, это он пугает, ты подойди и замахнись на него уздой». На этот раз я смело иду к Гнедку, а он снова прижал уши и на меня. Я замахнулся на него уздой! Остановился Гнедко и смотрит на меня с удивлением. Я ему говорю: «Не боюсь я тебя, ты пугаешь». Он уши навострил, и сделал совсем невинный вид, как будто бы он пошутил.

Одел я на Гнедко узду, расковал его, а потом пошел к Кобыле. Та никогда не проявляла никакой инициативы, все делала, как брат. Зато этот брат с ума сходил, если сестры нет. Не мог и часу пробыть без нее.

А еще у Гнедко была хитрость. В то время, когда снимаешь путы с ног, он улавливал момент и убегал от тебя. И не поймаешь его, пока не набегается и не наиграется. Это случалось, если плохо держишь повод. Поэтому, я всегда наматывал повод на руку.

На третий день сева к ночи погода испортилась, пошел сначала дождь, а потом снег – земля стала белой. Ночью отец вышел из балагана, возвращается и говорит, что коней нет, видно ушли. Велел мне остаться, а сам пошел домой. Я даже не подумал, что их могут украсть. К обеду отец вернулся, привел лошадей. В такую ненастную погоду им показалось быть лучше дома в конюшне, а не в поле на ветру да в мокроте.

На другой день погода наладилась. Сев мы закончили и вернулись домой. Отец пошел на работу на завод. Это мы сеяли пшеницу на пары. Всегда накануне летом заготовляли три-четыре десятины паров. Еще оставалось посеять овес, ячмень и в последнюю очередь – лен.

Затем настает время прополки. Особенно тяжело пропалывать колючий осот. Приходилось работать целыми днями в жару и на солнце. Очень уставала спина.

Июль – время созревания хлебов. В это время крестьяне ездят на поля полюбоваться результатами своего весеннего труда. Вот слева от дороги Волеговская полоса, затем – Сорокинские. Справа полоса Макарыча, у него всегда было много осота. Он пахал одноконным плугом. Полосы дяди Захара тоже не отличались чистотой. Затем начинались наши полосы – слева и справа от дороги до границы с татарами. Справа от дороги была наша Большая полоса в три десятины с осьминником. Земля этой полосы всегда отличалась хорошим урожаем. Пшеница росла не очень высокой, но всегда с нее был хороший примолот.

Вдоль этой дороги проходили столбы с одной проволокой. Говорили, что это телеграф в «Челябу». Уходили эти столбы за Урускуль, мимо Кажакуля и далее до «Челябы».

Урожай убирали серпом. Те, кто не мог справиться своей семьей, нанимали татар. Сначала сжатый хлеб вязали в снопы, снопы составляли в суслоны, примерно на неделю. Потом их возили на ток и складывали в клади. Молотили на току у Сорокиных, у них была молотилка. Молотили по очереди, так как свозили хлеб все, кто вокруг сеял. Молотили в конце сентября. Кто не мог обойтись своими силами, складывались и молотили в октябре.

Молотяга устанавливалась на току, к ней – приводные колесо и маховик. Приводное колесо вращали четыре лошади. Они ходили по кругу, ребятишки их погоняли. У молотяги – машинист, к нему – два подавальщика снопов. От молотяги убирали и трясли солому три пары, чаще всего, женщин. Несколько мужиков стаскивали и сметывали солому в стога. Еще нужно было подвозить снопы к молотяге. Чтобы работа шла споро, одновременно молотило 12-14 человек. После обмолота зерно сгребают в вороха. Затем его веяли и уже чистое свозили по домам, каждый в свой амбар.

Вышеописанные  пашни находились по дороге на Урускуль, идущей от часовенки.

Вторая    дорога   шла от кладбища между оз. Курташи и оз. М. Касли, справа от Б. Травяного на южный берег оз. Урускуль, через деревню Салтыкова и южный берег Кажакуля, далее к Шаранкулю. От этой дороги справа от Казылташ – деревня Бердяниш, речка Теча, Метлино и Метлинский пруд. Эти места также были заняты пашнями каслинских хлеборобов.

 В 1930 году беспощадным катком по земле нашей прошла коллективизация. Почти все хозяйства были разрушены, «кулаки» выселены. Остались только пепелища  и пустыри. Там, где были заимки, растет бурьян, поля заросли.

На охоте.

Дороги были только конные. Ни один автомобиль не проходил по этим дорогам. Автомашин еще не было на нашей земле.

Когда едешь – насмотришься на всякую живность. Там, где сейчас городская свалка, водились тушканчики. Бегали они и трясли своими хвостами на конце с белой кисточкой. В логах за свалкой были лужи, в них всегда плавали утки. Гуси паслись по берегу оз. Б. Травяное. После выгона на деревьях, как вороны, сидели косачи. Из-под ног с шумом взлетали белые куропатки (летом они были, конечно, серыми). Осенью эти серые куропатки прилетали на огороды. Зайцы в счет не брались. На них просто не охотились, потому, что не употребляли в пищу. У нас на пашне  утки и гуси были непрерывно на глазах. Видели их и пасущихся на покосах. Лет у них был через наш балаган.

Однажды мне пришлось убегать от дикого гуся. Правда, был я тогда сам не больше этого гуся. Вечером ужинали в балагане, я бегал вокруг него. Гуси низко летели через наш балаган, по два, по три и не спеша, «переговаривались» меж собой. Кричу отцу: «Гуси летят». Два раза пролетели. Отец на мой крик не реагирует. Пусть, говорит, летят. Затем вышел мой старший брат Алексей (старше меня на 5 лет). Снова летят два гуся. Совсем уж низко. Алешка закричал: «Гуси!». Тут отец не выдержал, выскочил из балагана с ружьем, успел выстрелить и один гусь упал невдалеке в кусты. Я к нему, а раненый в крыло гусь на меня! Я бежать. Успел брат с палкой и спас меня от разъяренного гуся.

Ружье у нас всегда было с нами, но из него стреляли очень редко, а нам с братом совсем не разрешали. Брат еще не дорос, а обо мне и речи не было совсем.

Воду мы брали из болота. Оно небольшое и было прямо за балаганом. Там всегда плавали утки. Приходишь с болота и говоришь: «Тять, там утки совсем близко плавают». Был ответ: «Пусть плавают».

Отец не был охотником. Не помню, чтобы он когда-нибудь специально ходил на охоту. Ружье у нас было марки «Бердан» 16-го калибра. Отец его выменял у дедушки Волкова на шомпольное ружье потому, что «Бердан» не стреляло.

У меня оно тоже не стреляло, когда мне первый раз разрешили пойти поохотиться. Это было весной, во время сева. Вышел я на покосы. Они были залиты водой. Уток плавало здесь сотни. По сухим местам паслись гуси. Подкрался я  из-за кустов к ближним уткам. Выбрал парочку крупных кряковых. Прицелился, нажал на курок – осечка, нажал второй раз – осечка! После третьей осечки стал менять патрон, зашумел. Утки услышали, отлетели.

Рядом было болото. Пошел к нему. Подошел, выглядываю из-за кустов, совсем рядом плавают кряковые утки. Снова прицелился (патрон был другой) – осечка! Еще раз прицелился – и вновь осечка! После третьей осечки заменил патрон, но утки улетели. Нужно было возвращаться в балаган – пора коней запрягать и боронить.

Когда на обратном пути, при подходе к балагану, выскочил заяц, я вскинул «Бердан», выстрелил, заяц убежал. Иду и думаю, что отец заругает меня, что по зайцу стрелял. Невдалеке за малиновым кустом паслись гуси, - скажу, что стрелял по ним.

Неисправность ружья была небольшой, просто боек недовернули во время сборки, он и не разбивал капсуля в патроне. С этим «Берданом» я охотился  до 40-го г., исходил с ним весь Урал и Елань.

Мне несколько раз приходилось охотиться на Купцовских заимках и оз. Шаранкуль. Охота была очень богатой. В лесу было много косачей. Шум их весенних токов был слышен прямо от домов. Орали белые куропатки. По полю паслись дикие гуси. Можно было выбирать любую охоту.

В тот день я пошел в сторону р. Течи, к тому месту, где были Карпеевские заимки (они были разрушены в 1930 году). Они стояли на высоком берегу р. Теча. От заимок  сейчас остались только фундаменты домов.

Был ясный, тихий апрельский день. Вокруг открытое поле, направо уходила пойма р. Теча, на горизонте Уральские горы, за Течей – поля. Когда подходил к берегу – спугнул гусей и около десятка уток. Лед на реке еще не растаял, между берегом и льдом – открытая вода. Решил пойти к кустам, которые росли у реки. Затаился в кустах и стал ждать уток. Минут через 20-ть прилетела первая стайка уток. Сели далековато. Стал ждать, когда подплывут ближе. Прилетели еще утки, потом пара гусей и сели вдалеке на открытом месте. К ним прилетела целая стая гусей. Гуси по берегу пошли в мою сторону. Когда прилетели первые гуси, то они сели не сразу, а кругом облетели будущее место посадки, осмотрелись – все ли здесь в порядке, потом только приземлились. Последующие стайки гусей садились на это место уже смело. Утки – те с ходу «сыпались» на воду.

Пока любовался всем этим, два гуся подошли ко мне совсем близко, на выстрел. Выждал момент, прицелился, выстрелил. Оба гуся сразу поднялись, набрали высоту, полетели за речку. Уже на довольно большой высоте сначала один гусь начал падать на левое крыло. Справился, но не надолго и сразу стал падать вертикально вниз. Упал в болото, среди кочек. Надо было видеть, какое множество гусей и уток поднялись на крыло после выстрела. Их было очень много. Потом быстро все разлетелись.

Средина речки была еще подо льдом. По льду перешел речку, подобрал гуся. Когда проходил по кустам, спугнул кряковую утку. В гнезде было 9 яиц. Среди развалин нашел глиняную кринку, развел костер, сварил яйца и сразу все их съел – настолько они были вкусными. Да и есть хотелось…

Особенно богат был край смежный с землями гор. Кыштыма. Это озера Бердяниш, Кызылташ, Метлино, Метлинский пруд и р. Теча.

На восточном берегу Кызылташа была заимка Овчинниковых. Они занимались земледелием и рыбачили. Особенно были богаты уловы  линя, язя, щук и другой рыбы.

Тогда была легенда о том, что фотограф Букаткин, приезжая на Кызылташ, налавливал щук, чуть ли не пол-лодки. Причем, никто не видел снасти, которой он ловил щук. Потом, все-таки, рыбаки подсмотрели, чем он ловил. Это была дорожка – блесна. Он ей и «дорожил», собирал щук по озеру. Этот способ рыбалки не был еще известен каслинским рыбакам.

В 1930 г. я и мой друг Плотиннов Александр решили исполнить свою давнюю мечту – поохотиться на р. Теча. Для этого нужно было от  Каслей  через  Иртяш  проехать  к истоку  р. Теча. Из Каслей мы выехали на лодке ночью. Хотели захватить как можно больше охотничьего времени. Ехали этим путем первый раз. Про исток р. Теча знали лишь только, что находится он на противоположном от Каслей берегу.  Ориентироваться на озере помогали нам звезды, да горы на уральском берегу. Это был август – начало осенней охоты.

Когда мы были уже у берега, где должен быть исток, перед нами оказался высокий скалистый берег и сильные волны. Мы держались на отбойной волне, и двигались вправо. Наконец, берег стал ниже. Завернули за мыс. Стало светать. Направились к низкому берегу к истоку р. Теча. Вошли в р. Теча, по ней вышли в довольно большое оз. Кызылташ. Было тихое ясное утро. Вокруг плавала масса дичи, но мы не начинали охоту.

Из оз. Кызылташ вошли снова в р. Теча и по ней попали в Метлинский пруд. На горизонте ясно видна была мельница. Перетащили лодку через Метлинскую плотину. Сашка сел впереди, а я правил лодкой. Тут-то и началась наша охота. Договорились стрелять только кряковых уток.

В этом месте р. Теча проходила по ровной местности. Русло было среди камышей с узкими перехватами, затем снова открытые места с заводями. Наше появление для уток было совершенно неожиданным. Они разлетались целыми выводками. Сашка выбирал старых серух и селезней. В одной заводи мы выехали на гусей. Сашка одного гуся подстрелил. Мы поменялись местами. Он стал править, а я стрелял.

После Метлино р. Теча проходила по широкой низменности, по обеим сторонам далеко уходили камыши и болота. Подхода к речке не было. Так продолжалось до Карпеевых заимок, что недалеко от Шарынкуля. Эта низменность занимала в ширину один-два километра, а в длину – около шести километров.

Когда подъехали к Карпеевским заимкам, – уже было за полдень. Дичи набили десятка по два на каждого.

После окончания войны, еще не начинали строить «Сороковку», мы с Кореньковым Алексеем (оба – офицера в отставке) еще раз ездили по оз. Кызылташ, Метлинскому пруду, р. Тече до Карпеевских заимок. По возвращении назад, останавливались на одном из островов оз. Иртяш, варили утку и пообедали. Мы не знали тогда, что это было в последний раз. Появилась «Сороковка». То, что было создано природой, что радовало душу и глаза, что родило птицу и рыбу – ушло на дно. По Кызылташу стали плавать слепые утки, рыба тоже ослепла и начала гибнуть.

В 1950 г., в августе, на день открытия охоты, Александр Александрович Лукьянов, его брат Анатолий и я собрались поохотиться на оз. Шарынкуль. Вечером в день открытия охоты на мотоцикле подъехали к оз. Шарынкуль. Еще не доехали, слышим по всему озеру и вокруг него – сплошная канонада. Охотники добрались и до Шарынкуля. Прошло то время, когда я один охотился на этом озере, да с Иван Ивановичем Будковским приезжали раз.

Шарынкульский знакомый  посочувствовал нам и показал небольшое озерцо в лесу за деревней. Уже темнело, когда мы подошли к этому озерку. Тихо, безветрие. Слышно лишь как по воде переползали утки, шлепали клювом, вылавливали что-то съедобное.

На берегу была копна сена. Со всеми предосторожностями устроились в копне и стали ждать утра. Ночь прошла спокойно. Я еще раз рассказал  как много было дичи на озере и чувствовал себя неудобно, вроде как я их обманул.

На рассвете я первым подошел к воде. Тихо, пролетает пара уток. Вскинул ружье, выстрелил. Не успела утка долететь до земли, как по команде открыли огонь другие охотники. Оказывается, не одни мы ждали здесь утра, поохотиться на заре. Подобрал я свою утку, постояли, потужили, послушали канонаду. Ждать когда случайно пролетит кто-нибудь? Пойти поохотиться в лес на косачей? Я предложил вернуться назад, ближе  к  Каслям, поохотиться на озере Урускуль. Здесь нам немного повезло. Озеро большое. Восточный берег порос камышами, кустарником и лесом. Мы разошлись, дождались вечернего лета. Утки летели вдоль берега, над кустами и лесом. Сбили по несколько штук. Ночью вернулись домой.

Прошли мое детство и юность. Не стало того спокойного края сорока озер, где водоплавающая птица своим шумом мешала разговаривать на берегу озера. Не стало гортанного крика гагар, цапли, не кричат гуси, не курлычут журавли.

Не стало деревень Урускуль, Салтыково, Бердяниш, Шарынкуль, Кирпичики, Пимик, Кажакуль, Алабуга и еще десятка деревень по «следу»…

 

21 апреля 1997 г., г. Касли


 

Примечания редакции:

* Чувал – очаг с камином у татар, башкир и др. народов (Даль).

**  Татары – общее название татаро – башкирского населения Зауралья.