ГлавнаяСправкаДостопримечательностиИсторияХуд. ЛитьеАльманахТуризмРыбалкаЛегендыПоэзия и прозаФотогалереяОбъявления

  Рейтинг@Mail.ru

 GISMETEO: Погода по г.Касли

 Рейтинг@Mail.ru

 

 

Г.А. Бродягин, г. Касли

Хлебушко

Бабка встает с восходом солнца, будит меня: «вставай внучок, пойдем за хлебушком в лавку». Наша лавка для «островских» была на улице Советской, наискосок нынешнего магазина «Рябчик».

Очередь занимали вечером. начиналась перекличка, обычно выкрикивали фамилии очередников уважаемые в Каслях выборные люди, они же наблюдали за входящими в лавку: пацанами, старухами, стариками, молодыми женщинами с грудными детьми на руках. Очередь притихла. Кричат: Заколяпина, Шмакова, Иванов, Затыкин, Варганова… Запнулся кричащий. «Кричи шибче, че вчерасева язык че ли оттоптали?». Выборный громко кричит еще фамилий с десяток. Опять останавливается, не может разобрать: «Кто писал, мать вашу так?». Из очереди выходит глазастый, и вдвоем не могут вычитать. Кто-то перестарался здорово, наслюнявил химический карандаш, пятно на фамилии получилось! Пропускаем или как?».

Очередь решает: «Кричи на 5 фамилий выше и на 5 фамилий ниже». Одна вспоминает: «это, наверное, Шурка Мочалина, что живет в домике на два окошка на берегу у Поганого моста». Очередь решает: «Не вычеркивать, может, обрящется».

Снова кричит: «Беленькова, Чернышова, Ермаков, Казакова, Ахлюстина». Никто не отвечает. Из очереди кто-то говорит: «Может, кто из ребятенок заболел. На самого то похоронка пришла. Одна теперича горе мыкает с тремя мал мала меньше. Живет-то она у завода, как речку-то пройдешь, третий дом от угла, схожу к ней, ой, горюшко-то». Очередь вздыхает, охает, скоро ли мужики-то наши немца-то перебьют?

Дальше кричат: «Бескрестнова, Свистунов, Овчинникова, Суслов, Бродягина». Наконец-то и нас выкрикивает. Бабка отзывается: «здеся» и наказывает мне: «Держись за  тетей Маней, смотри у меня, никуда не уходи», и передает мне драгоценные бумажки-карточки. Чтоб не вытащили сует мне в сшитый внутри куртки кармашек, прикалывает булавкой. Теперь я самый главный в семье Бродягиных. Стою, слушаю, чё бают. Одна толкует, что у них в краю сразу три похоронки пришло: «Ох, горюшко». Вся очередь охает, у каждого свое горе.

«Пойду накормлю свою ораву. Вчерась заняла у соседки ковшичек гороху, разопрел, поди…»

Другая говорит: Попозжа приду, дед уж, наверное, приплыл с рыбалки, ушицу надо сварить».

«Тоже пойду, говорит старуха слева. Хотела юбку сшить из ситчика. Да мучка подвернулась, обменяла на два стакана сеянки – завриху сварганю. Знаю, это крутым кипятком  из самовара мука заваривается, только все время мешать надо, чтоб комочков не было. Вкуснятина, пальчики оближешь!».

Кто-то причитает: «Ни крошечки в доме, ни крупинки, ни картошечки. «Было полведра отрубей, сухариков мешечек, картошки на варево – все ворюги утащили из чулана».

Это уходят задние очередные, которые знают, если и привезут хлеб, все равно им не хватит сегодня.

Очередь решает: послать нарочного на хлебозавод, который находился на углу улиц Свердлова и Ретнева.

Искупаться бы, позагорать. И берег недалеко, за пожаркой, но нельзя уходить, надо дождаться посыльных. Идут посыльные не торопятся, значит, не радостную весть несут. Так и есть, сообщают, что хлеба сегодня не будет, муку не привезли.

Народ растекается по своим проулкам, и я отправляюсь домой, кишка кишке кукишку кажет, брюхо к позвоночнику прилипло. Сегодня опять без хлеба придется швыркать похлебку. А, может, сухарницу сварганит бабка? Это еда из сухариков и лука. если было молоко, то маленько сухарница забеливалась.

Из окошек знакомый запах паренок из репы. А я вспоминаю, как бабка доверяла мне доваривать похлебку из капустных, свекольных, из дудок-перьев луковых, которые в стрелку росли. Подставлял лавочку к шестку и подгребал угли длинной кочергой под котел.

Бабка наказывала, как на часах кукушка прокукует 12 раз, вытаскивай варево. Считаю-12, захватываю ухватом и тащу по кирпичам печи на себя, поднять-то котел еще не хватало силенок. Потом шел в огород, звать дедку с бабкой. «Айда-те, хватит работать, готова похлебка!» Кормилец ведь я!

Утром опять побудка: «Вымой сурну-то и беги скорей на перекличку. Да ладом смотри на гирьки-то, а лучше тетю Марусю попроси, чтоб посмотрела. Дадут булку с привеском».

Давали на деда 700 граммов. А нас с бабкой, как на иждивенцев, по 300 граммов ржаного черного хлеба.

Ребятня бежит, кричит: «Везут, везут!» Народ зашевелился. Кто с грудными детьми, устремляются домой за заменой. А мы, пацаны, старухи, старики, выстраиваемся друг за другом в линию и пятимся назад, пуская в ниши очередников. Пятились все дальше и дальше от лавки, аж до пожарки. Передние крестятся на купола церкви: слава Богу, за милость. Им хорошо, им-то хватит хлеба. Подъезжает лошадь, вожжами управляет, как всегда, дядя Гриша. Он кричит: «Расступись, народ», и подпячивает телегу с ларем хлебным к приемному окошку. Сегодня хлеба должно хватить всем, мешок из рогожи еще за ларем. Открывается ларь, и аромат хлебный  застилает всю очередь.

Приемка хлебушка закончилась. Помощник дяди Гриши собирает ладошкой крошки хлебные и отправляет их смачно в рот. Возчик идет в лавку для сверки с продавцом количества привезенного хлеба. А нам надо успеть выдернуть из хвоста лошади несколько волосков для рыбалки.

Пустой ларь уезжает. Думаю, хоть бы давки не было, хоть бы не лезли. Как бы не так! Появляются взрослые ребята, начинают оттеснять очередных. Что будет, опять кому-нибудь кости переломают. А бывало и так: очередные  выстраиваются в 3-4 ряда плотным кольцом, чтобы не пустить без очереди. Ребята снимают с себя рубахи, ботинки. И как только двери лавки открываются, они подсаживают друг друга, лезут по головам, а кто поменьше, попроворнее, прячется в старушечьих юбках и проскакивает в лавку. Начиналась давка. Кто сильнее: или очередные, или ребята взрослые?! Кричат те и другие: «Давни, давни». Как всегда – пока не ворвутся в лавку ребята, очередь стоит на месте. А если трудармейцы нагрянут, пока все не отоварятся, очередные не пикни.

Стоим мокрые, платья прилипли к женским телам, рубахи хоть отжимай. У кого рукав оторван или порвано платье, мало у кого останется пуговиц на одежде, но с хлебушком! Крепко держат в руках, чтоб не вырвали.

Однажды при входе в лавку пробка образовалась из людских тел, и ни туда, ни сюда. Я возле дверного косяка оказался. Несладко было, думал кишки наружу вылезут или косточки переломают.

Кричат задним: «Давните ладом». Наконец, «пробка» влетает в лавку, и я ощупываю себя, все ли на месте. Ног только не чувствую, что они у меня есть, потоптались на босых-то ногах. Отойдут, лишь бы хлебца хватило. В лавке набилось народу – дышать нечем: людской пот густой. Хоть противогаз одевай. Зажать бы ноздрюльки руками, но их вытащить невозможно, плотно зажаты  мокрыми телами. Теперь надо во чтобы то ни стало добраться до прилавка.

Наконец, продавщица подает мне булку и привесок  грамм на 200, я с трудом выбираюсь из лавки и бегу скорее домой, зажимаю хлебную сумку крепко, чтоб не вырвали. Дорогой съедаю привесок. Угол горбушки один, еще один – короче, обгрызаю все четыре уголка.

Подхожу к дому чинно. Бабка в окне: «Кормилец идет». Сколько радости-то – донес до дома булку. Передаю бабке булку с обкусанными углами вниз, чтоб дедка не увидел. Бабка качает осуждающе головой. Знает, что привесок был. Отрезает на середе ровно обкусанную часть, манит меня пальцем, достает из кармана фартука и сует мне  втихомолку. Заработал ведь. Выскакиваю в огород, по быстрому проглатываю этот драгоценный кусок.

Садимся каждый на свое место. В середине стола чашка с похлебкой. Дед начинает хлебать, и мы с бабкой направляем свои деревянные ложки в общую чашку. Хлебаем молча. Дед стучит о край чашки, пора хлебать похлебку с гущиной – картошка и немного зерна.

Все. бабка с дедкой, крестятся. Дед залезает на печь, бабка на середе под горкой, на койку, чтобы в брюхе завязалось. Я – на улицу. Бабка вслед говорит: «Середка сыта и краешки заиграли». Так и есть – пацаны давно уже на улице.

А горе-то настоящее было впереди. Однажды очередь подходит к прилавку, я за карточками, а их нет. Булавка есть, а карточек нет. Карман располосовали лезвием бритвы. С ревом выхожу из лавки, иду, реву, никто не успокаивает. И только осуждающе говорят: «Растяпа ты, растяпа».

Захожу в избу.

«Почто без хлеба-то», - спрашивают дед с бабкой и говорят: «Да не базлай. Чё случилось?».

Заикаясь сквозь слезы, еле выдавил из себя: «Карточки украли». Бабка всплеснула руками, уронилась на лавку: «Ба, ба …». Хлопает себя по ногам. «Горюшко-то, какое!».

Думаю, конца и края не будет причитаниям. «Как жить-то будем? Карточки стащили! На месяц! Надо без хлебушка-то 20 дней еще до первого-то, следующего месяца».

Дед воняет жженой газетой, едкий дым самосада наполняет избу. «непутевый,  это ты по головке-то его гладишь. Вот и догладила». Хлопает громко дверью и выходит.

А, была не была, сигаю в открытое окно на улицу, к пацанам. Вот тогда первый раз и курнул я. Кто-то дал мне  чинарик-окурок. Сижу на каменке, а пацаны в чику играют. Не до игры, до вечера проболтался на улице, а спать-то идти надо. В темноте юркнул под одеяло с головой и тихонько подглядываю, что делается в избе. Другая уже изба, не уютная, бабка с дедкой витают тенями по ней, молчком. Чужой я для них, чужой. Да провались ты в тартарары. Хоть бы мамка приехала. Дед бабке говорит: «Пиши письмо в Свердловск, пусть мать  его к себе забирает!» -  и лезет кряхтя на печь, белеет кальсонами, и вот, наконец, лямки от кальсон скрываются за занавеской печи.

Голову высовываю из-под одеяла, выдохнул горюшко, смотрю на русалку, нарисованную на ковре над кроватью. Некрасивая русалка стала, наверное, и рубли мои, 33,  висят пачкой коричневой на гвозде – подарены мне  от постояльцев. Да. Пусть забирают. А как быть с тайником: битами, плашками, бабками, костяшками, мухами, чижиками? Спрячу на сарай.

Кричат пацаны: «Сорок восемь – половину просим». Колоб колют камнем – это спрессованные отходы гороха, овса, шелухи. Хрустит песок на зубах, ломаем зубы, грызем